В период с XIV по XVIII в. чешское влияние на восточнославянские языки чаще всего рассматривалось в контексте чешско-польско-восточнославянских языковых отношений [32; 42; 43; 44. S. 13–16; 45. S. 31–49]. Богемизмы заимствовались восточнославянскими языками через польское посредничество. Следует отметить, что польский язык продолжительное время находился под влиянием чешского: начиная с X в., богемизмы проникали в польскую религиозную терминологию, на протяжении XIII–XIV вв. слова заимствовались из области права, административного управления, торгово-экономической сферы, в XV в. количество богемизмов существенно возрастает, среди них также военные и научные термины, на последнем этапе в XVI в. приток новых богемизмов постепенно уменьшается [28; 49. S. 11–25; 52. S. 217–224; 53]. Польский язык играл роль посредника, благодаря которому богемизмы вместе с полонизмами усваивались восточнославянскими языками [3; 4; 22; 23].

Менее изучено проникновение богемизмов в восточнославянскую письменность через переводы чешских текстов или их использование в процессе переводческой деятельности. На сегодняшний день установлено, что старобелорусские «Сказание о Сивилле-пророчице», «Песнь песней», староукраинский «Луцидариус» восходят к чешским редакциям; старобелорусские «Житие Алексея, человека Божьего», «Книга о Таудале-рыцаре», «Троянская история», «История об Аполлоне Тирском» были переведены с использованием чешских источников. В рамках текстологического анализа исследователи обращали внимание и на языковые особенности произведений, свидетельствующие об их чешском происхождении [1; 8; 9; 10; 14; 29; 30. С. 28–45; 38; 39; 57].

Обстоятельно вопрос о чешском языковом влиянии был изучен в отношении переводов Ф. Скорины. Известно, что на протяжении 1517–1519 гг. белорусский просветитель издал двадцать три книги Библии в Праге. Работая над восточнославянским переводом, Ф. Скорина обращался к чешской редакции Библии в венецианском издании 1506 г. Исследованием чешских заимствований в текстах просветителя занимались П.В. Владимиров, А.В. Флоровский, А.И. Журавский, А.Н. Булыко, В.В. Аниченко, Н.Н. Запольская, С.Е. Рапацевич, П. Станковска, Л.П. Гарбуль, И.В. Будько и др. Отмечая в них семантические, фонетические, морфологические и синтаксические особенности чешского происхождения, исследователи пришли к выводу, что на язык Ф. Скорины заметное влияние оказала не только церковнославянская литературно-письменная традиция, но и западнославянская, в частности чешская [5; 11; 12; 13; 15. С. 296–301; 16; 19. С. 113–157; 20; 21; 24; 27; 31. С. 166–225].

В данной статье будут проанализированы два старобелорусских перевода «Песни песней», которые восходят к чешским редакциям. Первый из них является анонимным, сохранившимся в единственном экземпляре в составе рукописи 558 из Синодального собрания ГИМ. Второй, изданный в Праге в 1518 г., принадлежит Ф. Скорине. Анонимная «Песнь песней» обычно датируется XV–XVI вв., однако, согласно последним исследованиям Ю. Верхоланцевой, памятник следует отнести ко второй трети или середине XV в. [57. P. 43–44]. В основе этого старобелорусского перевода лежит третья редакция рукописной чешской Библии 1432–1435 гг., так называемая Падеровская Библия (Padeřovská Bible) [1; 2. С. 163–164; 57. P. 39–40]. Источником «Песни песней» Ф. Скорины является текст чешской Библии 1506 г., так называемая Венецианская Библия (Benátská Bible) [2. С. 164–165].

Подробным изучением «Песни песней» из Синодального собрания ГИМ, в том числе ее языковых особенностей занимались А.В. Флоровский, А.А. Алексеев, Ю. Верхоланцева [31. С. 232–242; 1; 2. С. 163–164; 57. P. 39–51, 99–109]. А.В. Флоровский считал памятник украинским переводом, а его язык «белорусско-малорусским» [31. С. 232]. Позже А.И. Журавский высказался, что подобное предположение не обосновано, поскольку в тексте явных украинизмов нет, а язык памятника ничем не отличается от других старобелорусских переводов [19. С. 158–159]. А.А. Алексеев утверждал, что «язык перевода, по терминологии русской науки XIX в., западнорусский, с незначительными украинскими вкраплениями; по сегодняшней терминологии – это старобелорусский язык» [2. С. 163–164]. Тем не менее, в «Исторический словарь белорусского языка» этот памятник включен не был, однако он вошел в «Словарь староукранского языка XVI – первой половины XVII в.», где цитируется по изданию Н.И. Костомарова «Старинный южнорусский перевод Песни песней с послесловиями о любви» 1861 г. [26. Вип. 1. С. 49].

Что касается перевода Ф. Скорины, то язык «Песни песней» не изучался отдельно от других его переводов. Следовательно, при анализе заимствований чешского происхождения в «Песне песней» нужно учитывать общие выводы, сделанные вышеупомянутыми исследователями.

В данной статье «Песнь песней» Ф. Скорины и старочешский текст из Венецианской Библии 1506 г. цитируются по оригинальным изданиям. Старобелорусский перевод «Песни песней» из Синодального собрания ГИМ – по монографии А.А. Алексеева «Песнь песней в древней славяно-русской письменности» [2. С. 166–173, 222–226]. Старочешский текст из рукописной Падеровской Библии – по интернет-приложению Vokabulář webový, разработанному «Институтом чешского языка» при Академии наук Чешской республики.

При изучении богемизмов в старобелорусских памятниках исследователи могут столкнуться с некоторыми сложностями, которые стоит оговорить. Старобелорусские тексты, особенно религиозной направленности, содержат достаточное количество старославянизмов (церковнославянизмов). В отдельных случаях невозможно определить является ли слово богемизмом или старославянизмом (церковнославянизмом). Подобное наблюдается в старобелорусских переводах «Песни песней». Например, наличие рефлексов -ra-, -la- и -rě-, -lě- в группе согласных свойственны как чешскому, так и старославянскому (церковнославянскому) языкам [7. С. 216–220]: ст.-бел. гла(с) (ПП-А. С. 166), гласъ (ПП-С. С. 3), которым соответствует ст.-чеш. hlas (PB. 1 : 11; BB. I : 11), ср. со ст.-слав. гласъ [40]; ст.-бел. сла(д)ко (ПП-А. С. 167), сладокъ (ПП-С. С. 4) – ст.-чеш. sladké (PB. 2 : 3; BB. II : 8), ср. со ст.-слав. сладъкъ [40]; ст.-бел. заграды (ПП-А. С. 169; ПП-С. С. 7) – ст.-чеш. zahrady (PB. 5 : 1; BB. V : 3), ср. со ст.-слав. заграда [40]; ст.-бел. древа (ПП-А. С. 168), древъ (ПП-С. С. 5b) – ст.-чеш. dřievie (PB. 3 : 9; BB. III : 31), ср. со ст.-слав. древа [40]; ст.-бел. сребрѧны (ПП-А. С. 168), сребреные (ПП-С. С. 5b) – ст.-чеш. střiebrné (PB. 3 : 10; BB. III : 32), ср. со ст.-слав. сьребро [40]; ст.-бел. млеко (ПП-А. С. 169), млѣко (ПП-С. С. 6b) – ст.-чеш. mléko (PB. 4 : 11; BB. IIII : 32), ср. со ст.-слав. млѣко [40]. Кроме неполногласных форм, в переводе «Песни песней» из Синодального собрания ГИМ встречаются также полногласные, свойственные восточнославянским языкам: ст.-бел. голо(с̃), золотыи, серебро(м) (ПП-А. С. 167), ѡгородокъ, ѡгорода, молокомъ (ПП-А. С. 169), деревомъ (ПП-А. С. 172), соло(д)кость (ПП-А. С. 173).

Начальному [о] в восточнославянских языках соответствует [e] в западнославянских и южнославянских [7. С. 226]. Таким образом, начальное [e] может свидетельствовать как о чешском, так и церковнославянском влиянии: ст.-бел. елене(мү) (ПП-А. С. 167), еленеви (ПП-С. С. 4b) соответствует ст.-чеш. jeleniemu (PB. 2 : 9; BB. II : 20–21), ср. со ст.-слав. ѥлень [40]. В переводах были использованы также формы с начальным [о]: ст.-бел. олени (ПП-А. С. 167), оленьми (ПП-С. С. 4b).

Богемизмы следует отличать от заимствований общего западнославянского происхождения. Поскольку лексические фонды чешского и польского языков во многом совпадают, довольно тяжело, а порой и невозможно определить, является слово богемизмом или полонизмом: ст.-бел. боіѡвали (ПП-А. С. 166) – ст.-чеш. bojovali (PB. 1 : 5; BB. I : 15), ср. со ст.-польск. bojować, bojewać [54. T. 1. S. 125–126], Ф. Скорина использовал бранѧше (ПП-С. С. 3b); ст.-бел. гавронъ (ПП-А. С. 170) – ст.-чеш. havran (PB. 5 : 11; BB. V : 40), ср. со ст.-польск. gawron [54. T. 2. S. 387], Ф. Скорина использовал вран (ПП-С. С. 7b); ст.-бел. квѣ(т), кветіемъ, квѣтіе, квитүчи, кви(т) (ПП-А. С. 167) – ст.-чеш. květ, kvietím, kvietie, ktwúcé, zkvetla (PB. 2 : 1, 5, 13, 15), květ, kvietím, kvietie, rozkvetlé, rozkvetla (BB. II : 2, 10–11, 26, 30, 39), ср. со ст.-польск. kwiecie, kwiść, kwitnąć [54. T. 3. S. 477–479], у Ф. Скорины использованы цветъ, цветием, цветы, цвитущие, процвила (ПП-С. С. 4, 4b, 5); ст.-бел. корүнѣ, короуновала (ПП-А. С. 168), коруне, корүновала (ПП-С. С. 5b) – ст.-чеш. koruně, korunovala (PB. 3 : 11; BB. III : 37–38), ср. со ст.-польск. korona, koruna, krona [54. T. 3. S. 346–347], koronować, korunować [54. T. 3. S. 348]; ст.-бел. пекло (ПП-А. С. 172) – ст.-чеш. peklo (PB. 8 : 6; BB. VIII : 25), ср. со ст.-польск. piekło, piekieł, pkieł [54. T. 6. S. 89–90], Ф. Скорина использовал адъ (ПП-С, 10b); ст.-бел. рыбники (ПП-А. С. 171), рыбници (ПП-С. С. 9) – ст.-чеш. rybníci (PB. 7 : 4; BB. VII : 14), ср. со ст.-польск. rybnik [54. T. 8. S. 55]; ст.-бел. смѣда (ПП-А. С. 166), смеда (ПП-С. С. 3b) – ст.-чеш. smědá (PB. 1 : 5; BB. I : 14), ср. со ст.-польск. (śniady) śmiady [54. T. 9. S. 33]; ст.-бел. склепове (ПП-А. С. 167) – ст.-чеш. sklepové (PB. 1 : 16), ср. со ст.-польск. sklep [54. T. 8. S. 233]; ст.-бел. сүкню (ПП-А. С. 169), сукню (ПП-С. С. 7) – ст.-чеш. sukni (PB. 5 : 3; BB. V : 17), ср. со ст.-польск. suknia [54. T. 8. S. 503–504].

В старобелорусских переводах фиксируется некоторое количество полонизмов. Рефлексы -ro-, -lo- в группе согласных свидетельствуют о польском происхождении заимствований: ст.-бел. броны, бронахъ (ПП-А. С. 171, 172), которым соответствуют ст.-чеш. bráně, branách (PB. 7 : 4, 13; BB. VII : 15, 38), у Ф. Скорины использовано вратехъ (ПП-С. С. 9, 10); ст.-бел. влосү (ПП-А. С. 169) – ст.-чеш. vlasu (PB. 4 : 9), vlasem (BB. IIII : 28), у Ф. Скорины – власомъ (ПП-С. С. 6). К полонизмам следует отнести также ст.-бел. моцны(х), моцьныхъ, моцна (ПП-А. С. 168, 169, 172); мура (ПП-А. С. 170), муровъ (ПП-С. С. 7b); коханиахъ, коханиѧ (ПП-С. С. 9b, 10), которым соответствуют в чешских редакциях иные слова: ст.-чеш. silných (PB. 3 : 7, 4 : 4; BB. III : 25, IIII : 16), silná (PB. 8 : 6), silnáť (BB. VIII : 24); zdí (PB. 5 : 7; BB. V : 31); rozkošech (BB. VII : 21), rozkoší (BB. VIII : 17).

Небольшую группу составляют богемизмы, ранее заимствованные восточнославянскими языками при польском посредничестве: ст.-бел. кацере(м) (ПП-А. С. 167) – ст.-чеш. kacieřstvím (PB. 2 : 15; BB. II : 37), Ф. Скорина использовал еретикомъ (ПП-С. С. 5); ст.-бел. мѣсто (ПП-А. С. 168) – ст.-чеш. město (PB. 3 : 3; BB. III : 6), у Ф. Скорины – градъ (ПП-С. С. 5); ст.-бел. рынцѣ(х) (ПП-А. С. 168) – ст.-чеш. rynciech (PB. 3 : 3; BB. III : 6), у Ф. Скорины – торзехъ (ПП-С. С. 5); ст.-бел. тварь, тварность (ПП-А. С. 167, 170), тварь (ПП-С. С. 8) – ст.-чеш. tvář, tvářnost (PB. 2 : 14, 5 : 15), twářnost (BB. V : 51).

Несмотря на определенные сложности, которые возникают при размежевании церковнославянского, польского и чешского языкового влияния на старобелорусские переводы «Песни песней», можно утверждать, что в текстах содержится несколько богемизмов, непосредственно заимствованных из чешских источников.

Зернатое яблоко

В чешских редакциях «Песни песней» словосочетание zrnaté jablko используется по шесть раз в каждой. Ф. Скорина употребил сочетание зернатое яблоко пять раз, в анонимном старобелорусском переводе словосочетание встречается единожды. Для удобства разместим все случаи их использования в таблице:

Для обозначения плода граната в старочешском языке существовало несколько наименований: črvené, jadrné, margramské, peckové, plané, rajské, zardělé, zrnaté jablko [37. S. 672; 46. S. 168; 47. S. 214; 58]. Согласно Я. Гебауеру, ст.-чеш. rajská jablka письменно было зафиксировано в конце XIV в., ст.-чеш. zrnatá jablka – в первой половине XV в. [41. D. 1. S. 587]. Для сравнения, в старопольском языке гранат имел также несколько названий, частично совпадающих со старочешскими: czerwone, granatowe, polne, rajskie, włoskie, ziarniate jabłko [54. T. 3. S. 87–88]. Стоит отметить, что впервые словосочетание ziarniate jabłko было зарегистрировано в Библии королевы Софии [54. T. 3. S. 88]. Как известно, этот старопольский памятник насыщен многочисленными богемизмами. В. Неринг относит ст.-польск. zarnaty (zarnata iablka, zarnatych iablek), использованное в названном памятнике, к чешским заимствованиям [48. S. 103].

Материалы исторических словарей восточнославянских языков дают следующую информацию: ст.-бел. яблоко зернатое ‘плод граната’ [17. Вып. 12. С. 228], ст.-укр. зернятый ‘который содержит много зерен, зернистый’ [26. Вип. 11. С. 235]. В старобелорусской письменности словосочетание было зафиксировано несколько раз, но все в переводах Ф. Скорины – «Песнь песней», «Премудрость божья», третьей и четвертой книгах «Царств» [17. Вып. 12. С. 228; 6. С. 225]. Ст.-укр. зернятый было засвидетельствовано со ссылкой на «Песню песней» из рукописи 558 Синодального собрания ГИМ. Таким образом, в старобелорусском и староукраинском словарях словосочетание появилось исключительно благодаря переводам чешских источников.

Вечерѧдло

Слово встречается в анонимной «Песне песней» (ПП-А. С. 168), которому в чешском тексте из Падеровской Библии соответствует večeřadlo (PB. 3 : 9). Что касается Венецианской Библии и перевода Ф. Скорины, то в чешском источнике использовано pokojíček (BB. III : 30), в старобелорусском – комору (Вин. п.) (ПП-С. С. 5b).

Ст.-чеш. večeřadlo в значении ‘столовая’ [37. S. 559] является производным ст.-чеш. večer, прасл. *večerъ [46. S. 558; 47. S. 680; 51. S. 769]. Ст.-польск. wieczerzadło, датируемое XV в. [54. T. 10. S. 128], относится к богемизмам [36. S. 428–429; 44. S. 103; 50. S. 78].

Среди исторических словарей восточнославянских языков слово было зафиксировано только в «Словаре староукраинского языка XVI – первой половины XVII в.» со ссылкой на «Песнь песней» из рукописи 558 Синодального собрания ГИМ: ст.-укр. вечерядло ‘то же самое, что и вечерникъ’ [26. Вип. 4. С. 7], ср. со ст.-укр. вечерникъ ‘столовая; комната, предназначенная для приема ужина’ [26. Вип. 4. С. 9]. А.В. Флоровский и Ю. Верхоланцева относят вечерядло в старобелорусской «Песне песней» к богемизмам, непосредственно заимствованным из чешского источника [31. С. 233; 57. P. 108].

Ѣдлo

Слово было зафиксировано в анонимной «Песне песней» в форме П. п. с предлогом – оу ѣдлѣ (ПП-А. С. 167), в старочешском тексте ему соответствует сочетание v jédle (PB. 1 : 11). Чешская редакция Библии 1506 г. содержит вместо него v pokoji (BB. I : 32), которое Ф. Скорина перевел как въ покои (ПП-С. С. 4).

Ст.-чеш. jiedlo датируется 1414 г. [41. D. 1. S. 645], восходит к прасл. *ědlo [33. Вып. 6. С. 41; 46. S. 181; 47. S. 228]. В старочешском языке слово использовалось в нескольких значениях ‘еда, снедь’, ‘блюдо’, ‘прием пищи’ [41. D. 1. S. 645; 58], но ни одно из них не подходит в контексте «Песни песней». Ю. Верхоланцева обратилась к латинской редакции Библии, с которой был сделан чешский перевод, и нашла соответствие: лат. accubitio [57. P. 108]. Согласно И. Х. Дворецкому, лат. accubitio имело два значения ‘1) возлежание за столом (совместная трапеза); 2) застольное ложе’ [18. С. 22]. По-видимому, чешский переводчик был не точен и допустил ошибку.

Ст.-бел. едло, идло ‘еда, блюдо’ впервые было засвидетельствовано в 1596 г. [17. Вып. 9. С. 170], также ст.-укр. ›дло, идло [26. Вип. 13. С. 22]. Слово было заимствовано из западославянских языков [33. Вып. 6. С. 41], о чем свидетельствует сочетание -dl-, относящееся к общезападнославянским изоглоссам [7. С. 229]. Вероятней всего, в старобелорусский и староукраинский языки слово пришло из польского, ср. ст.-польск. jedło, jadło [55. T. 9. S. 362–363]. Учитывая обстоятельства возникновения «Песни песней», сочетание оу ѣдлѣ следует отнести к богемизмам.

Купало

Слово дважды использовал в переводе Ф. Скорина: изъ купала (ПП-С. С. 6), ис купала (ПП-С. С. 8b). Соответствующая им форма в чешской редакции Венецианской Библии: z kupadla (BB. IIII : 8, VI : 14). Это слово отсутствует в анонимной «Песне песней», вместо него находим з мытели (ПП-А. С. 168), из мытели (ПП-А. С. 170). В тексте Падеровской Библии им соответствует z umyvadla (PB. 4 : 2, 6 : 5).

Ст.-чеш. kupadlo было зарегистрировано в нескольких значениях: ‘купальня, место для купания’, ‘купель, в особенности для ритуального омовения’, ‘средство, в особенности для ритуального омовения’, ‘лента, которая дарилась накануне некоторых праздников’, ‘растение с листьями в форме сосуда, удерживающего воду, возможно, манжетка’ [37. S. 113; 41. D. 2. S. 177; 58]. Согласно Я. Гебауеру, в значении ‘купальня, место для купания’ слово датируется XV в. [41. D. 2. S. 177]. Восходит к прасл. *kǫpadlo, которое является производным с суф. -(a)dlo от глаг. *kǫpati [33. Вып. 12. С. 58], историю слова см. также у В. Махека [46. S. 247–248; 47. S. 307–308].

Ст.-бел. купало письменно фиксируется в двух значениях: ‘1. Место для купания, купальня; 2. Праздник Ивана Купалы’ [17. Вып. 16. С. 225]. Ст.-укр. купало, ст.-рус. купалы семантически связаны с праздником Ивана Купалы [26. Вип. 15. С. 183; 25. Вып. 8. С. 124]. В значении ‘место для купания, купальня’ ст.-бел. купало было отмечено только в «Песне песней» Ф. Скорины. Сравните определение семантики этого слова в «Словаре языка Скорины» – купало ‘водоем’ [6. С. 289]. Это обстоятельство, а также отсутствие слова в старопольском языке свидетельствуют о непосредственном заимствовании слова из чешского источника.

Ѿтпочива(д)ло

Слово дважды встречается в анонимной «Песни песней»: ѿпочивало (ПП-А. С. 168), з отъпочива(л) (ПП-А. С. 169), которым в чешской Падеровской Библии соответствуют odpočivadlo (PB. 3 : 10), z odpočivadl (PB. 4 : 8). В переводе Ф. Скорины слово использовано один раз: ѿтпочивадло (ПП-С. С. 5b), в Венецианской Библии ему соответствует odpočivadlo (BB. III : 32).

Ст.-чеш. otpočivadlo было зарегистрировано в значениях ‘1. Ложе, постель, кушетка; носилки; 2. Комната, помещение, предназначенное для отдыха или приема пищи (столовая), или ночного отдыха (спальня); 3. Место или пространство, предназначенное для отдыха и пребывания (кого-н.), прежде всего, жилище, (высокопоставленного человека) резиденция, (скота) хлев, загон; (зверя) логово, берлога; 4. Стоянка, место остановки во время похода; 5. Место вечного посмертного отдыха и блаженства, рай’, датируется второй половиной XIV в. [56. Seš. 14. S. 926–927]. Является производным глаг. odpočinout si, odpočívat, которые восходят к прасл. *počiti, состоящему из префикса *po- и *čiti. В западнославянских языках используется также с префиксом od- [46. S. 334; 47. S. 409; 51. S. 466].

Ст.-польск. odpoczywadło, otpoczywadło ‘место отдыха, прежде всего, ложе, постель’ датируется XV в. [54. T. 5. S. 481]. Поскольку слово было зафиксировано в таких памятниках, как Библия королевы Софии и Маммотректах, изобилующих богемизмами, можно предположить его чешское происхождение.

По данным исторического словаря, ст.-бел. отпочивадло ‘подлокотник’ было письменно засвидетельствовано только в «Песне песней» Ф. Скорины [17. Вып. 23. С. 208], в «Словаре языка Скорины» отмечено отпочивадло в значении ‘площадка’ [6. С. 467]. Если учесть семантику ст.-чеш. otpočivadlo, odpočivadlo, ст.-польск. odpoczywadło, otpoczywadło, вызывает сомнение значение, присвоенное старобелорусскому слову в вышеуказанных словарях. На чешское происхождения ст.-бел. отпочивадло в текстах Ф. Скорины указывали П.В. Владимиров [15. С. 297] и А.Н. Булыко [12. С. 289; 13. С. 106].

Превалъ

Слово было использовано в анонимной «Песне песней» в словосочетании превалъ лютости (ПП-А. С. 168), которому в чешском источнике соответствует přéval (PB. 2: 11). Венецианская Библия также содержит это слово – příval (BB. II: 26), довольно точно переведенное Ф. Скориной как дождь велии (ПП-С. С. 4b).

Ст.-чеш. přieval, přěval было зафиксировано в нескольких значениях: ‘1. Осадки, прежде всего дождевые, ливень, гроза; 2. Вихрь, сильный ветер; 3. Водный поток, река, ручей; 4. (Слезы) ручьем; 5. (Чувств) порывы; 6. Стихийное бедствие, гибель’ [37. S. 395; 57]. Слово является производным глаг. valiti, váleti, прасл. *valiti [46. S. 554–555; 47. S. 676; 51. S. 764].

Ст.-польск. przewał ‘1. Ливень; 2. Высокая вода, волна; 3. Сильный ветер, вихрь’ датируется 1444 г. [54. T. 7. S. 198]. На заимствование слова из старочешского языка в Библии королевы Софии указывал В. Неринг [48. S. 104]. А. Баньковский рассматривает возможность чешского происхождения слова во «Флорианской псалтири» [35. T. 2. S. 917]. Я. Сятковский детально проанализировал использование слова и пришел к выводу, что в письменных памятниках значение ‘ливень’, ‘волна’ за ст.-польск. przewał закрепилось под непосредственным чешским влиянием. Исследователь считает слово общеславянским, приводя примеры из других славянских языков. Современное польск. przewal фиксируется в значениях ‘переворачивание’, ‘нарушение’, ‘вал’ Таким образом, Я. Сятковский рассматривает ст.-польск. przewał как семантический богемизм [36. S. 281].

Согласно «Этимологическому словарю белорусского языка», известны бел. диал. перавал, ісці пераваламі (о дожде) ‘с перерывами’, рус. волог., перм. перевала ‘черная, дождевая туча, которая внезапно надвигается, и из нее идет кратковременный дождь’ [34. Т. 9. С. 30]. Восточнославянские слова отличает наличие полногласия в группе согласных. Отмеченное в старобелорусской «Песне песней» превалъ сохраняет неполногласие, свойственное западно- и южнославянским языкам, в частности чешскому. А.В. Флоровский и Ю. Верхоланцева считают слово богемизмом, заимствованным из чешского источника [31. С. 233; 57. P. 108]. Выполненный анализ подтверждает их выводы.

Изучение чешского влияния на восточнославянские письменные языки в XIV–XVIII вв. следует проводить в двух основных направлениях. Во-первых, значительная часть богемизмов проникала на восток через посредничество польского языка, т.е. непрямым путем. Соответственно необходимо и далее разрабатывать вопрос о чешско-польско-восточнославянских языковых отношениях. Во-вторых, богемизмы могли заимствоваться непосредственно из чешских письменных источников. Исследование языка старобелорусских памятников «Песни песней» показало, что в текстах сохранилось определенное количество богемизмов. Несмотря на синкретизм языка, обусловленного влиянием старославянской (церковнославянской) литературно-письменной традиции, а также польского языка, подробный историко-этимологический анализ позволяет выявить богемизмы и подтвердить их чешское происхождение.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

ГИМ – Государственный исторический музей.

ПП-А – «Песнь песней» из рукописи 558 Синодального собрания ГИМ. Изд-е: Алексеев А.А. Песнь песней в древней славяно-русской письменности. СПб.: Д. Буланин, 2002. С. 166–173.

ПП-С – «Песнь песней» Ф. Скорины, 1518 г.

PB – Падеровская Библия. Bible padeřovská, Píseň písní [online]. Ed. Anna Michalcová, Kateřina Voleková. Praha: Ústav pro jazyk český AV ČR, v. v. i., oddělení vývoje jazyka 2010 [cit. 12. 12. 2021]. Dostupné z: >>>>

BB – Bible benátská, 1506 г.

бел. – белорусское, волог. – вологодское, диал. – диалектное, лат. – латинское, перм. – пермское, прасл. – праславянское, рус. – русское, ст.-бел. – старобелорусское, ст.-польск. – старопольское, ст.-рус. – старорусское, ст.-слав. – старославянское, ст.-укр. – староукраинское, ст.-чеш. – старочешское.